Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

с постели, идут мимо дышащего жаром обогревателя, выходят за порог комнаты и шуршат подошвами по ковру в сторону каморки Антона, и мог только догадываться, почему его глаза видят мужчину в форме и почему у человечка с всклокоченными волосами такое торжествующее лицо, в то время как у хозяина оно озабоченное, скомканное, почему везде так темно, почему они обступают синие экраны и отчего у всех вокруг такие тонкие голоса. Серёжа видел, что хозяин почти не смотрит на него и больше говорит с Антоном, который с каждой секундой становится всё мрачнее. Мужчина в форме чеканил что-то официальное. Серёжа с удивлением фиксировал, что и сам произносит слова. Он наполовину очнулся только тогда, когда на него с лихорадочной улыбкой взглянул человечек. Тот лепетал:

– Давайте, давайте посмотрим, ищите. Ищите.

Серёжу спрашивали, он отвечал. Он запомнил, что на один из вопросов ответил: «Утром третьего октября». Хозяин сказал:

– Тогда смотрим ночь со второго на третье. Антош…

Они смотрели, и ничего не было. Антон щёлкал мышкой и двигал ползунок из стороны в сторону. Они смотрели. Он менял картинки, искал время. Серёжа с горьким чувством отмечал, какое всё погасшее и нечёткое. Антон щёлкал мышкой. У него было пять камер для двора и только одна для парадной, поэтому все огорчились и сосредоточились на записи с той, которая торчала тут же, неподалёку от каморки над входной дверью, и смотрела на холл. Человечек сказал:

– Пронесли же его как-то.

Серёжа спросил себя: «его» – это его стол? Они смотрели, и холл пустовал. Его стены подёргивались. Серёжа молчал, он думал: кому придёт в голову ходить по спящей гостинице в час ночи, в два часа, три или три с половиной? – Антон вздыхал и трогал мышку волосатой рукой – а в четыре пятнадцать кому-то всё-таки понадобилось появиться. Сначала они увидели краешек столешницы, потом чью-то окрашенную в болотный цвет спину, затем спина обрела ноги. Человек в мешковатом худи медленно ступал по ковру и в одиночку нёс Серёжин стол. Его голову скрывал капюшон, и они не видели его затылок и волосы. Это, откровенно говоря, было всё, чем могло располагать их маленькое следствие, потому что человек безо всяких препятствий прошёл вглубь коридора и вместе со столом пропал в той освещённой части гостевого дома, где начиналась череда номеров. Антон решил, что запись нужно показать ещё раз. Человек исчез там же, где и раньше. Тут участковый что-то сказал хозяину, а человечек, который смотрел на экран не отрываясь, как заворожённый, закричал:

– Ну что, а дальше? Дальше есть?

Антон объяснил, что ставить камеры прямо в коридоре неэтично по отношению к жильцам. Человечек заревел:

– Неэтично? А по отношению ко мне – вот так дурачить меня? Ничего же не видно! Мы ничего не увидели!

Серёжа подумал, что человечек со своей шевелюрой, восклицаниями и вздёрнутыми к потолку руками напоминает ему карикатурного героя из мультфильма, и невольно улыбнулся. Человечек это заметил и попытался до него дотянуться:

– Улыбаетесь! Посмотрите, как он улыбается, такой-сякой! Преступник!

– Без драки! – вмешался хозяин. – Не будем ссориться.

– Выгораживаете постояльца, потому что вы в сделке с ним, в сговоре! – Человечек затрясся. – Покажите, вышел этот парень потом или нет? Или он остался в комнате?

Антон защёлкал мышкой. Все опять склонились над экранами, но больше ничего не увидели. Человек в капюшоне не вернулся в холл ни через полчаса, ни через сорок минут, ни через два часа, а потом наступило утро, и по коридору заходили жильцы. Человечек сказал:

– Всё понятно!

– Разберёмся.

– Неужели мне одному всё понятно! Он разбил окно и остался! Это его комната! Потом переоделся и вышел, как ни в чём не бывало.

– В конце есть эвакуационный выход, – проговорил хозяин. – На другую лестницу. Мы же перест…

– А он у вас всегда открыт, что ли?!

– А что мне его, на амбарный замок запирать?

Участковый спокойным движением отодвинул их друг от друга и бросил потерпевшему несколько слов. Потом раскрыл папку, которую держал под мышкой, и обратился к Антону. Тот отвечал немного рассеянно, хотя в целом держался хорошо и не сказал ничего подозрительного. Серёжу заволокло цветочными духами. Его спросили, не находится ли он с кем-нибудь в конфликте и не знает ли он кого-нибудь с такой же болотной кофтой, как у человека на записи. Серёжа качал головой и думал, что вот, было утро и он спал, потом ждал снега, потом думал об австрийском поэте и дважды избежал просмотра камер, а теперь на улице вечер и он всё-таки стоит тут, в каморке, где три дня назад впервые заметил на экранах Марину. Он думал: что она скажет о болотной кофте?

Человечек бросал на него злобные взгляды:

– Да вы посмотрите на него. Смотрите, какой у него вид.

Серёжа признался, что он очень устал, что он только что спал, и спросил, можно ли ему вернуться в комнату, если ни у кого больше нет к нему вопросов. Ему разрешили. Уходя, он хотел нечаянно коснуться хозяина и каким-нибудь образом показать ему, что он на самом деле на стороне гостиницы, а не бешеного человечка с полами, и что он прощает хозяину его погоню за «копейкой», но ничего не вышло, и Серёжа молча вернулся в свой номер.

Запираться он не стал. Марина стояла у окна, приставив паровую ручку к губам, и что-то высматривала на улице. Когда он вошёл, она сказала:

– Значит, всё-таки ты.

– Всё-таки я, – отозвался Серёжа и подошёл к своему шкафу. – Я это знал.

– Какой тогда во мне смысл, может, ты мне объяснишь?

– Собеседница. Свободные уши, – бормотал он, запуская руки в одежду и раскидывая джинсы, футболки, носки. – Или никакого смысла нет. Я уже не знаю. Всё, блин, всегда навалено у меня.

– А я думала, что я твоё деятельное начало. Мне так понравилась твоя комнатка, двор… Такой простор для творчества, для наблюдения, учёбы. Видела твой университет – чудо! Какой умничка, думала, сам поступил, талант, а его обижают, он мечется, плачется. Жить бы и жить! Поскорее бы ему освободиться от этого чудища…

На кровать полетел чёрный пиджак, который бабушка купила против Серёжиной воли и который он надел один раз в жизни, за ним – две синих майки. На пол упали штаны и бейсболка, которую дядя привёз из Лос-Анджелеса.

– Поскорее бы ему… Кажется, чего проще? – С этими словами она подтолкнула стол вперёд, и он накренился в сторону улицы. Серёжа дёрнулся от шкафа так, будто его укололи или ударили, и зло посмотрел на неё:

– Не трогай стол. Не играйся.

– А то что? – Они встретились взглядами, и Марина отвернулась. – Не буду. Раз он так тебе нужен.

– Смотри.

Он достал из опустевшего шкафа широкую толстовку болотного цвета, встряхнул её и улыбнулся:

– Классная. Я думал, куда она девалась.

– Ну всё, теперь тебе её нельзя носить, – сказала Марина, пуская в кофту облачко дыма. – Униформа взломщика. Но почему именно стол?

– Не знаю.

Серёжа прижал толстовку к груди и сел с ней на кровать. Несколько минут они молчали, он трогал свой лоб, щёки и шею. В тишине номера, в котором они так и не включили свет, прозвучало:

– Если это я его сюда притащил, значит, была какая-то причина. За эту неделю я столько вещей передумал и вспомнил. Спроси меня, чем я занимался со дня похорон до того дня, когда проснулся и увидел стол, – я тебе не отвечу. Я как бы спал. А тут проснулся. Даже тебя призвал, видишь.

– Банально, Серёж, – ответила она и села рядом.

– Всё – банальное.

– И что ты будешь делать?

– Прогуляюсь.

– Ты не ду…

– Нет, нет. – Он засмеялся. – Хочешь мне что-нибудь важное сказать?

– Не хочу. Я в таком глупом положении сейчас.

– It’s fine.

Из Москвы бабушка привезла ему большого Микки Мауса. У него были длинные руки, длинные ноги в жёлтых сапожках и преданный и жалкий, как у собаки, вид. Он улыбался мальчику готовой на всё улыбкой, и пятилетний Серёжа сразу уловил его слабость. Некоторые игрушки заставляли себя уважать, а эта чёрная мышь, несмотря на свою столичную цену